Старый блокнот от Олега Дзюбы

Алексея Стаханова в последние годы жизни часто просили рассказать о встречах с властителями былых времен. Знаменитый некогда «новатор», которого воспринимали как оживший музейный экспонат, обычно вел себя скромно. Но иногда был способен выдать «нечто».

-- О Сталине вспоминать немодно, -- заявил он как-то «на активе» в Донецке. -- Я вам лучше про Орджоникидзе расскажу. Так вот, вызвал Григорий Константинович меня однажды в Москву, орден получать. Поутру от него звонят, мол, сиди в номере, водки не пей, а жди, когда в Кремль поведут. Ну раз водку нельзя, я на пиво налег, день-то жаркий, пиво холодное. Ждал-ждал, да и задремал.

Разбудили меня энкаведешники. Их всегда сопровождать нас присылали. Вскакиваю из кресла, а в правом сапоге мокровато да еще голенище белое -- обмочился спросонок! -- соль выступила как на грех.

-- Подождите! -- говорю.

Главный, с двумя шпалами, кричит своему сержанту:

-- Снимай сапоги, быстро! Ты с товарищем Стахановым вроде одного размера будешь!

Привозят меня обратно с орденом на лацкане после банкета, провожают тихо до номера, я старшому и говорю:

-- Давайте обратно обувкой меняться, а то сколько можно старшому босиком поджидать...

-- Носите на здоровье, -- отвечает старшой с двумя шпалами, -- а сержант сейчас под арестом за нарушение формы одежды.

Ну я так и сел...

Казахский акын Джамбул Джабаев проводил дни на кошме в специально для него обустроенной юрте. Там он пил кумыс да распевал с утра до ночи под домбру о собственных любовных похождениях далекой юности. Занятие это привлекало народного поэта куда больше, чем сочинение песен об индустриализации.

Палочкой-выручалочкой для ребят из казахстанского ЦК служило имя дагестанского сказителя Сулеймана Стальского. Горький назвал его Гомером ХХ века. Упоминание о Стальском действовало на Джамбула, как красная тряпка. «Слушай, Джамбул, -- говорили ему заждавшиеся вдохновения гонцы из Алма-Аты, -- вот ты никак про Днепрогэс не споешь, а нам телеграмма пришла... Сулейман уже...» И Джамбул хватал домбру. Оставалось только записывать поток импровизаций.

Но с песней о наркоме Ежове вышла осечка.

-- Радио слушать надо, -- наставительно сказал Джамбул. -- Умер Сулейман вчера. Ничего он про Ежова не сочинит.

Приемник в юрте у Джамбула был. Но никому и в голову не приходило, что акын умеет им пользоваться! Ведь девяносто лет!..

Выход, однако, нашли быстро. Не хочет -- не надо. Постоянный переводчик акына выслушал задание. И строки легко полились на бумагу. После этого случая к Джамбулу обращаться вообще перестали. О многих «своих» стихах он просто не знал. А зачем? Ведь девяносто лет!..