ЭДВАРД РАДЗИНСКИЙ, ЧЕЛОВЕК ГОВОРЯЩИЙ

Культура

Есть такая порода людей -- любящих успех. Чем бы ни занимался Эдвард Радзинский -- писательством, драматургией, историей, телевидением, -- для него это еще один способ уловить желания аудитории и овладеть ею.

Долгое время драматург Радзинский был «одним из». Третьим в тройке «больших Р»: Розов, Рощин, Радзинский... Когда в перестройку прежние театральные кумиры «сошли со сцены», он праздновал абсолютное первенство на театральных подмостках. Когда сам театр стал неактуален, Радзинский -- в отличие от многих своих коллег -- не пошел ни в политики, ни в депутаты, ни в народные витии, ни в бизнесмены.

Он и тут уловил неочевидную потребность публики -- Николай II, Сталин или Распутин, которого всегда считал пошлой и отыгранной фигурой, но о котором он пишет сейчас, -- во всех них он уловил магнетический привкус тайны, неразгаданности, интереса.

Радзинский любит слово «вдруг». Издатели не верят в успех его трудов, режиссеры не понимают, о чем пьеса, телередакторы заметно скучают, выслушивая его предложения, тираны не ждут подвоха от подданных, тайны истории могут остаться невостребованными...

И вдруг страна, отложив дела, позабыв сериалы и футбол на других каналах, усаживается перед экраном в дни телебенефисов Радзинского, недоумевая только, зачем он в самые решающие моменты рассказа насмехается над своими же собственными словами.

-- Вы всегда хотели быть писателем?
-- Я хотел быть оратором. В юности я читал Цицерона, и само это слово -- «Цицерон» -- очень мне нравилось.

-- Ораторствовать и владеть аудиторией?
-- Да, ведь вы приходите с миссией, и вам важно, чтобы вас увидело много людей и чтобы они поняли идею, которую вы им несете. Остальное -- это другая профессия. Однажды я был в Америке, когда там шел очень известный у нас фильм хорошего режиссера. Рецензии жуткие. Я объяснял одному американскому критику, что фильм замечательный, что его долго не выпускали. И вдруг он сказал ужасную фразу: «У нас это умеют очень многие. Но никто не умеет сделать фильм, чтобы его посмотрели все и он при этом понравился критикам».

-- Поневоле затоскуешь о цензуре, когда запрет делал произведение популярным автоматически.
-- Старый политический театр был «гласностью в темноте». Гасили свет, и люди слушали то, что хотели слушать. Дорогие автору реплики влагались в уста отрицательных героев. Те их произносили, и зал аплодировал. Реплики изымались, за них боролись. Когда я честно написал пьесу о Сократе, ее воспринимали как пьесу о Сахарове и Солженицыне. И зал хлопал. А я писал о Сократе! И ходил в московское управление культуры доказывать, что это пьеса -- о Сократе. А они смотрели на меня пристально и знали, что я лгу. Потому что не может серьезный человек писать пьесу о Сократе!

А когда я написал пьесу «Старая актриса на роль жены Достоевского», то все очень долго и мучительно думали, в чем же там дело, о чем же это я на самом деле хочу сказать? Я позвал на премьеру своего друга-режиссера, и он заснул на пятнадцатой реплике, и я давал ему яблоко, чтобы он проснулся. А другой очень хороший режиссер сказал мне: «Зачем ты это написал? Кому это здесь нужно?» И он был прав. Здесь это никому не было нужно.

В Москве одновременно шли восемь моих пьес. В Ермоловой -- «Спортивные сцены», во МХАТе -- «Старая актриса», в Маяковского -- «Нерон», «Сократ», «Я стою у ресторана». Только что сошла «Она в отсутствие любви и смерти», в Театре эстрады показывали «Приятную женщину с цветком», на Бронной шел «Лунин». Я стоял у памятника Тимирязеву и думал: куда идти? И ревновал к тем театрам, где билеты спрашивали активней, чем в других. Как правило, это был очень модный тогда Театр Маяковского. Помню, там шел «Нерон и Сенека», и я спросил у человека в толпе: «Чего тут интересного?» Он говорит: «Ну как... Нерон... И его жена Сенека...» Не знаю, издевался или скорей всего говорил всерьез?

-- А где больше ощущается слава -- в театре или в литературе?
-- Конечно, в театре. Допустим, вы написали книжку, и все говорят: «Какая хорошая, какая замечательная книжка». А если вы написали пьесу, все говорят просто: «Гений». И повторяют это каждые пять минут. Причем гениальны вы, гениален режиссер, гениальны актеры. И так до тех пор, пока не начнут репетиции с новым гением, который принес новую пьесу. Поэтому театр и невозможно оставить.

-- Почему же оставили?
-- У меня было ощущение, что я все время как бы опаздываю. Я пришел на телевидение, когда там выяснили, что никто уже давно не слушает «говорящие головы». Как бы время слов кончилось... Когда я сказал, что хочу говорить на экране, все очень смеялись. Для начала мы все-таки решили, что я сделаю передачу про свой театр. Кусочек спектакля, потом вы быстро что-то произносите, потом популярная актриса, а зритель в перерыве между вами... ну, отдыхает.

Я сел и три часа безостановочно говорил. И вдруг им не дали видеозаписей спектаклей. Надо было платить за это деньги, и они оказались в полной растерянности: что делать? И показали меня -- без нарезки. И вдруг выяснилось, что это интересно, что это можно слушать.

-- Это тоже театр Радзинского?
-- Пьеса -- это картинка в голове драматурга, которую он описывает одними репликами. Дальше вашу пьесу берет режиссер. Вы написали одно, он ставит другое. Я ведь долго не мог досмотреть ни одной своей репетиции. Вам предстоит встреча с незнакомкой, которую надо полюбить и назвать своей. Но и это еще не конец. Приходит публика и расставляет свои акценты в зависимости от того, что происходит за пределами зала. Признаться, я все свои премьеры слушаю в трансляции. Видеть переодетых людей, изображающих твою внутреннюю жизнь, я не могу -- ужас. А на телевидении я заставляю зрителя видеть ту картинку, что вижу сам.

То, чем я занимаюсь, это импровизация в кадре. Вроде бы легко, потому что не надо специально готовиться. Хотя после передачи ты потом долго лежишь пластом. Это ощущение абсолютно точно описал Пушкин у импровизатора в «Египетских ночах». Потрясающее ощущение, когда ты вдруг ловишь картинку в самом себе и начинаешь ее разглядывать. В кадре возникает пауза. Когда я делал Ивана Грозного, я в кадре неожиданно задумался, а почему же у этого человека такой крючковатый нос? И вспомнил, что у него по родству с Палеологами византийская восточная кровь. И обрадовался, и это было видно в кадре, потому что до записи я об этом не догадался. То есть ощущение потрясающее. Когда зажигается глазок, я прошу, чтобы никого не было в комнате, потому что... это похоже на любовь.

Каждый раз, когда я заканчиваю съемки, я даю себе слово, что больше никогда сюда не приду. Программа не имеет спонсора, и делать то, что я делаю, за эти нищие деньги, безумие. Но проходит две недели, и на вас начинает давить столб невысказанности. Вам необходимо выговориться, и вдруг вас вызывают, и вы говорите все, что хотите, и все еще этому радуются...

-- Так кто вы -- телеимпровизатор, драматург или..?
-- Я писатель, размышляющий о времени, в котором живу, и о прошедших временах. Когда мне это перестает быть интересным, я ухожу в саму жизнь. Единственное, что меня интересует в жизни, -- это любовь. Поэтому я начинаю писать пьесы о любви и о женщинах. Женщина -- героиня по определению. Жизнь с таким несовершенным существом, как мужчина, это подвиг, которому женщина подвергает себя с необъяснимым упорством.

-- Вы влюбляетесь в своих героинь?
-- Я был влюблен в княжну Тараканову. У меня было физическое ощущение этой женщины. Мы затеяли было многосерийный фильм о ней и искали актрису, и это было обречено, потому что, кого бы мне ни показывали, я говорил: «Не то, не та». Мы искали до тех пор, пока не кончились деньги на постановку. Но все равно это было для меня лучшим временем, потому что на фоне тех актрис, которых я смотрел... Она была -- Та!

-- Любовь не отвлекает писателя?
-- Писателя любовь не может отвлекать, она его возбуждает. Формула Пикассо, что, если бы мне некого было любить, я бы любил ручку от двери, мною всегда приветствовалась. Сейчас, как человек женатый, я люблю свою жену Лену и все делаю правильно.

-- Ваши «104 страницы про любовь» были образцовой любовной историей 60-х.
-- Это была хорошая любовная история, потому что, как говорил учитель Хемингуэй, мне повезло с прототипом. Самое главное, чтобы вам везло с персонажем. Тогда я был уверен, что главное -- это писать правду и именно тем языком, которым говорит улица. Приблизительно то, что мы видим сегодня по телевизору -- с прибамбасами и ни о чем. Схватить этот говорок, ритм, звук времени.

Ведь то, что происходит сейчас -- в частности на телевидении, это безумно интересно. Бывшая комсомолка, которая раздевается, показывает стриптиз, -- это особый жанр со своей чарующей непристойностью. Конечно, это непристойность борделей, а не та изысканная непристойность, для которой надо все же родиться во Франции. Россия -- скромная страна. Советский «Плейбой» так и остается советским, потому что настоящий «Плейбой» -- другой. И когда бывшая комсомолка выходит и раздевается, видно, что она думает: «Не-хо-ро-шо...» И это ощущение, что «нехорошо», оно в эротике невозможно. И когда людей при раздевании начинает бить нервная дрожь, то видно, что у них некрасивые фигуры, хотя они у них при этом красивые. И самому зрителю становится неудобно, и он быстренько переключает на другую программу.

-- А кто вам интересен из нынешних писателей и драматургов?
-- Я один из тех тупых эгоистов, которые погружены в свои дела, мало выходят из дома и абсолютно не интересуются ни современной драматургией, ни современной литературой... Я спешу воплотить свои собственные великие планы. И потом, знаете, у кого-то из великих физиков была такая формула, мне ее академик Мигдал рассказывал. Когда мэтр входит в комнату и спрашивает: «Ну, чем удивлять будете?» Вот почему-то никто не удивляет.

...У меня в «Нероне» была такая фраза. Главный герой говорит: «Пока я был занят и убивал маму, соперники успели понахватать много лавровых венков». Я тоже хочу вернуться в театр и посмотреть: что там с соперниками? «Пока я был занят и убивал маму», соперники понахватали мало лавровых венков. Я хочу вернуться и наконец-то сделать настоящую пьесу. Никогда не умел, а тут вдруг наконец понял, как надо. Она немного будет связана с тем, что я стану рассказывать по телевидению. Так что скоро увидимся.

Фото В. Горячева, ИТАР-ТАСС