ЖИТИЕ МАЙОРА НИКОЛЬСКОГО

Дедушка пел в церковном хоре...

Нахожу описание этого дня в дневнике: «Парк Горького, звон медалей и стук палочек. Купили по охапке нарциссов, договорились дарить по одному и только одиноким -- и через пять минут остались с пустыми руками. Через два часа нашли политруку Феде одного однополчанина, связиста, и вздохнули с облегчением. Так упорно искала глазами табличку «84-я дивизия», что потом некоторое время принимала за номера дивизий ценники. К полудню ветеранов растворила толпа, идущая в итальянский Луна-парк...»

Язык -- это раненый немец,
подобранный дедушкой Федей,
лепечущий без умолку:
то ли прося пощады,
то ли творя молитву,
то ли военную тайну
выдавая...
-- И что с ним стало,
дед, а дед?
Помолчал, ответил:
-- Нихт ферштейн!
И опять умер.

На самом деле я не спросила, что стало с немцем-языком.

И его фронтовых рассказов -- тех, что дословно повторялись во время семейных застолий, -- почти не помню. Повторенье -- мать забвенья.

Все, что осталось для памяти, -- фотография, сделанная в метро по пути в Парк культуры, и «Житие майора Никольского, рассказанное им самим однажды на кухне», которое мы с братом (мне было 17, ему 10) записали, беллетризовали по мере сил и издали в четырех экземплярах к дедушкиному дню рождения...

«Первое боевое крещение я получил, не дойдя до полка. В полк я шел пешком, если встречал наши расположения, просил у солдат: «Братки, покормите!» В тылах полка налетели немецкие штурмовики и начали бомбить нас. Я лежал в балке, а вокруг грохотали бомбы. «Моя сейчас, моя сейчас», -- думал я, а потом как рванул... Это было рекордное время...»

«Готовится, к примеру, наступление, прикрепляешься к части, проводишь разъяснительную работу, даешь комсомольские и партийные поручения типа: первым подняться в атаку и поднять других криком «Ура!», что под огнем непросто...»

«Помню, как мы форсировали Днепр -- ночью, на понтонах и деревянных лодках, с пулеметами, под шквальным огнем врага и ответным огнем нашего прикрытия. Я передал командиру полка приказ и по телефонному кабелю пошел в роту. Вдруг слышу -- немецкая речь! Оказалось, я по ошибке пошел по немецкому кабелю. Я вернулся. «Иван! -- крикнул комполка своему ординарцу. -- Я тебя расстреляю! Отведи капитана в роту!» Комполка был пьян... За эту операцию я был награжден орденом Красной Звезды...»

И еще в том «Житии» пять-шесть историй.

Дедушкин полк идет по дороге, и последний солдат подрывается на мине. Дедушка -- в воронке, окруженный немцами; и вдруг -- густой снег («В сентябре! Воистину Бог спас!» -- комментирует наш политрук.), и немцы отменяют атаку. Дедушке дают задание подорвать мост, чтобы наши солдаты не отступали дальше...

Но больше всего дедушкиных рассказов про то, как радовалось население «братских стран» по поводу дедушкиного в них вступления (застрявший в памяти топоним: Секешфехервар). И бабушкино -- репликой в его рассказе -- незабываемое: «Он вернулся только в конце 46-го -- то-о-олстый! А я такая худая, что даже месячные прекратились...»

Бабушка не пускала. Но Федор надел ордена
и пошел в Совет ветеранов. Блажен муж,
иже не иде в Совет ветеранов в такой мороз
в свои девяносто. Но Федор надел ордена.
И почти вернулся.
Каких-нибудь двести шагов,
сто стуков палочки --
и был бы дома, но тут
дедушку Федю убил наповал Дед Мороз.
...Лежал на снегу, желтый, как апельсин.
Палочка рядом -- древко. А знамени нет.

Умер как воин. Стоя. Можно сказать, в строю: повис на руках двух ветеранов, которые провожали его домой. Не дожил до 90 лет восемь дней. Продукты, купленные к юбилею, были съедены на поминках. Еще долго после похорон бабушка получала поздравления однополчан...

Дедушка пел в церковном хоре
дискантом: «Со святыми упокой».
Дедушка пел в другом хоре
тенором: «Там вдали, за рекой».
Дедушка с девочкой пели дуэтом
у реки: «Там вдали, за рекой».
Лирическим сопрано соло спето
дедушке: «Со святыми упокой».

Соло, потому что не в церкви, а на кладбище -- Домодедовское кладбище! -- дом деда... И родные мои атеисты, услышав мой дрожащий -- какое уж там лирическое сопрано! -- голос, наконец смогли заплакать... Сын священника, внук священника, правнук священника, рожденный, чтобы стать священником, политрук Федор прожил жизнь праведника. Каждый год мы находим на его могиле цветы -- кто их приносит? Бог весть...

1906 -- 1996.
Вычитанье из меньшего большего.
В ответе -- отрицательная величина.
Смирно! На мертвый-живой
рассчитайся!..
Из прошлого -- прошлого.
Боб, суетливо снимающий
с дедушкиного пиджака ордена.

До сих пор перед глазами: на диване -- дедушкин парадный черный пиджак, на полу, на коленях, -- Боб, дядя Боря, дрожащими руками отвинчивающий ордена...

А 9 Мая 1996 года (и 1997-го, и 1998-го, и 1999-го) Боб поехал в Парк культуры, повесил на грудь картонку с надписью «Федор Николаевич Никольский, 84-я дивизия» и стал искать дедушкиных однополчан.

И много в тот день было в парке людей с табличками на груди.

О ВОВ! Кажется, не только ее воины -- актеры, игравшие в военных фильмах, и те уже умерли. Но Боб и в этом году пойдет в Парк Горького. Но когда я пою лирическим сопрано (а Федор пел великолепным тенором) «Землянку», две девочки подпевают мне...

Вера ПАВЛОВА

На фотографиях:

ЭТО ПОСЛЕДНЯЯ ФОТОГРАФИЯ ДЕДУШКИ ФЕДИ. 9 МАЯ 1995 ГОДА. МЫ С МОЕЙ СТАРШЕЙ ДОЧКОЙ НАТАШЕЙ ВЕЗЕМ ФЕДОРА В ПАРК КУЛЬТУРЫ. ФЕДОР ЕЗДИТ ТУДА КАЖДЫЙ ГОД, ЧТОБЫ ПОВИДАТЬСЯ С ОДНОПОЛЧАНАМИ (ПОВИДАТЬСЯ? ОН ЖЕ ПОЧТИ СЛЕПОЙ!..)